“В налоговой нам повстречалась фрау Гитлер”. Петербурженка о своем опыте интеграции в Германии и немецкой бюрократии

“В налоговой нам повстречалась фрау Гитлер”. Петербурженка о своем опыте интеграции в Германии и немецкой бюрократии

Германия, Главное, Европа, ЕС, Комментарий, Последние новости, Соотечественники Комментариев к записи “В налоговой нам повстречалась фрау Гитлер”. Петербурженка о своем опыте интеграции в Германии и немецкой бюрократии нет

Наша соотечественница Екатерина Щербакова, живущая в Германии – о своем опыте посещения интеграционных языковых курсов в этой стране, и плюсах и минусах немецкой бюрократии.

– В каком-то смысле я тут, в Мюнхене, на самом дне, потому что хожу на интеграционные языковые курсы. С точки зрения большинства образованных понаехавших, хуже быть не может.

Нас там учат быть уборщиками, официантами, горничными и сиделками, и учат качественно. Я сейчас на том уровне, когда могла бы пытаться читать Гёте, но вместо этого заучиваю фразу: «Добрый день, чем я могу вам помочь?»

Половину стоимости обучения оплачивает Германия. Курсы эти дают только тем, у кого нет высшего образования. Но фрау Каплан – мой инспектор из полиции по делам иностранцев – то ли не заметила моего диплома, то ли плевать хотела на правила. Я еще даже рта не успела раскрыть, а она мне сказала: «Хотите на интеграционные курсы?» Я хотела.

Я понятия не имела, что это и зачем, но знала, что ходить на эти курсы очень важно, поэтому согласилась. С фрау Каплан я увиделась всего через три недели после своего переезда в Мюнхен. Тогда от ужаса я соглашалась на все.

Для людей без справки от условной фрау Каплан в моей школе курс полностью стоит триста евро за модуль, в модуле сто часов, в курсе – шесть языковых модулей и один по истории Германии. То есть если б не справка, я бы заплатила две тысячи евро. Но со справкой я плачу всего лишь половину, и, более того, в случае успешно сданного финального экзамена государство вернет мне часть заплаченных лично мною денег. Звучит сложно, но не берите в голову.

Вернемся лучше на мое дно. В следующем году мне исполнится сорок лет, у меня хорошее высшее образование, способности к языкам, умение читать и переводить длинные тексты (умение их писать куда-то делось) и откровенная нелюбовь к незнакомцам. То есть к людям вообще.

Я попала в этот класс через неделю после того, как у меня умерла собака, которую я с такими проблемами сюда перевезла. Я ненавидела всех. Сам факт, что мне надо куда-то каждый день ходить, видеть людей, отвечать на вопросы и самой их задавать, выводил меня из себя. Но надо было что-то делать.

Я пришла и увидела человек десять свеженьких беженцев из Сирии, болгарина, который живет в Мюнхене шесть лет, иракца, который живет здесь восемь лет, итальянку румынского происхождения, вьетнамца, которого все звали просто Нгуен, тем более что он и был Нгуеном, нескольких веселых турок, добрую женщину из Македонии, двухметрового лба из Черногории и толстого тунисца с загипсованной ногой.

Его, кстати, звали Али-баба.

Вишенкой на торте стал наш преподаватель. Его звали Сурашаи Пайованг, и он таец. И мы все уже через неделю были больше тайцами, чем немцами, потому что несмотря на докторскую степень по немецкой филологии, Шай почти ни одного немецкого слова не может произнести правильно.

«Как ты приехал в Германию? Может, пешком шел?» – спрашивает Пайованг сирийского беженца Саеда, думая, что задает коварный вопрос на грамматику. «Да! Да! Долго шел пешком, потом ехал на автобусе…» Плыл, греб, вынимал из воды жену, трясся от легкого – в минус пять – мороза где-то в Австрии, еще что-то. И, главное, Саед еще и фотографии своего исхода показывал, и ржал заливисто.

В нашей группе: ученый-физик, водитель грузовиков, учительница, специалист по английской литературе, химик, адвокат, журналистка, переводчик, швея, профессор математики, официантка, учитель, два повара, хозяин сети магазинов, студент, парикмахерша, инженер-электрик и восемнадцатилетний ребенок Махари из Эритреи. Половина работает уборщиками.

Остальным или повезло работать где-то еще не по специальности, или они не работают вовсе и живут в лагерях для беженцев. Почти все со смехом, как Саед, показывают фотографии своего «путешествия» в Германию. Некоторые хвастаются пособием и откровенно паразитируют. Но все совершенно разные.

Не было никаких шансов, что мы однажды встретимся в одном, так сказать, кругу.

И это, наверное, мое главное первое впечатление от Германии: люди и моя реакция на них. Они мне впервые за долгое время интересны, потому что тут иначе никак.

Эмигранту или экспату невозможно тут жить герметичной жизнью, потому что привычный круг общения потерян. Да и не дают особо жить замкнуто. Помимо курсов, которые пять дней в неделю по три часа, еще есть соседи, продавцы в магазине у дома, почтальоны (это вообще отдельная история), чиновники. Всем всё интересно, и все хотят знать, как у тебя дела.

Какой у меня здесь статус. Отвечаю: по-русски это называется «быть на птичьих правах». Получив работу в Мюнхене, мой муж получил и Blau Karte. С некоторой натяжкой можно сказать, что это аналог американской Green Card, только выдается он исключительно высококвалифицированным специалистам, получающим не только разрешение на работу, но и возможность вида на жительство.

Срок действия Blau Karte – такой же, как и срок действия контракта, плюс три месяца. То есть если работодатель контракт разрывает, то работник имеет право еще три месяца оставаться в стране и искать работу. Если работа найдется, то карта привязывается к новому контракту. Если нет – auf Wiedersehen. Без трогательного прощания можно обойтись, если получить ПМЖ. Чтобы подать на него заявку, надо прожить в стране два года. Ну или чуть меньше, если получить по немецкому языку сертификат определенного уровня.

Я на Blau Karte претендовать не могу, поэтому переезжала по линии воссоединения семьи. Я имею право на работу в Германии и также могу претендовать на ВНЖ. Но всех этих благ я лишаюсь мгновенно, случись моему мужу со мной развестись, переехать обратно в Россию или, не дай бог, умереть.

Если он получит ПМЖ, то мне всего лишь продлят вид на жительство. На гражданство я, если захочу, могу претендовать только через семь лет жизни в стране. В общем, чем бы я тут ни занималась – да хоть бы и успешный бизнес вела, – это никого не будет интересовать, если я тем или иным способом лишусь статуса жены или мой муж потеряет свой контракт раньше, чем получит ПМЖ.

Все эти бюрократические замуты имеют под собой основания.

Германия вырабатывала правила для эмигрантов и беженцев не одно десятилетие. Но эмигранты, конечно, ропщут. Подруга моей сокурсницы, к примеру, из Сербии. Ее муж, тоже, как и мой, айтишник, получил в Мюнхене работу, и семья переехала. Предприимчивая барышня быстро открыла здесь ресторанчик, который довольно быстро начал приносить прибыль и заодно взбодрил местную югославскую общину, которая здесь обширна. Но затем мужу контракт не продлили, и барышня вынуждена была сворачивать все свои дела и возвращаться в Белград.

Хотя казалось бы: она приносила определенную пользу местному мультикультурному обществу. Кристина – моя сокурсница – была в бешенстве и каждый день рыдала, ругая Германию всевозможными итальянскими каццароллами и цапцарапами.

Бюрократии здесь действительно много. Я, кажется, уже писала, что в Германии до сих пор в ходу бумажные письма. Так вот, с чиновниками нельзя не переписываться. Можно отправить им пятьсот е-мейлов, многажды звонить и даже приходить на прием лично, но без подтверждающего бумажного письма все ваши усилия будут напрасными.

Исключение делается только в тех случаях, когда чиновникам от вас нужны деньги. Тогда все происходит быстро и без проволочек. Правда, иногда бывают и приятные исключения.

Например, обязательная в нашем случае прописка была мною оформлена минуты за три. Я пришла в управу нашей деревни, где в отделе прописки работало человек шесть, а очереди из страждущих прописаться не наблюдалось. Милый дяденька попросил мой паспорт и контракт на аренду жилья, занес все данные в компьютер, попросил меня расписаться – и вуаля. Я прописана в Грефельфинге, одном из ближайших пригородов Мюнхена.

Бюрократия, связанная с деньгами, иногда тоже бывает забавной. Например, нам надо было зарегистрировать в стране собаку. У нее, как и у нас, должен быть почтовый адрес, чтобы собаке могли приходить на него многочисленные счета, штрафы и открытки от друзей из Петербурга. Так вот, регистрация животного (не суть, какого, хоть попугая) здесь стоит денег. Причем в каждом районе города – своих. То есть в центре это где-то 80 евро в год. В сателлите Мюнхена Аугсбурге – 100. Есть места, где еще дороже. Но в Грефельфинге с нас взяли всего 26 евро. Собака, которая всю жизнь обходилась нам в копеечку, поскольку постоянно болела, тут, наконец-то, позволила нам сэкономить. Правда потом задала жару, но это уже совсем другая, куда более грустная история.

Получив прописку, мы подали документы на получение ВНЖ. Это обязательная процедура, поскольку в страну мы въехали по национальной визе, действительной три месяца. Коллеги мужа пугали нас дикими очередями и страшной бюрократической мутотенью.

Но нам и тут повезло. Фрау Каплан в полиции по делам иностранцев оформила наши документы за полчаса и даже пошла нам навстречу, сделав не отдельный аусвайс в виде пластиковой карты, а вклеив в паспорта специальные стикеры: это стоило почти на сотню евро дешевле.

Еще одна женщина с говорящей фамилией встретилась нам в налоговой. И она была совсем не такой милой, как фрау Каплан. И да, звали ее фрау Гитлер (но только не через H, как у известного вам персонажа, а через G, что, впрочем, не сделало ее характер мягче). Она помогала нам разобраться с налоговыми классами, чтобы внести правильные цифры в декларации. Ну то есть она думала, что помогала. На самом деле, она больше мешала, поскольку была крайне нелюбезна и отказывалась говорить с нами по-английски (потом выяснилось, что она прекрасно его знает).

Вообще, немцы, вопреки стереотипу, по-английски говорят, и говорят хорошо. Врачи знают английский поголовно, так же, как и полицейские. На улицах легко можно встретить человека, который на кембриджском английском расскажет вам, как куда-то пройти. Но стоит вам показать, что вы хоть чуточку знаете немецкий, как тут же все начинают делать вид, что английского не знают. Они будут мучиться, слушая, как вы коверкаете их родной язык, но терпеливо дождутся того момента, когда вы скажете все, что вам нужно, и выстрелят в вас автоматной очередью отменного южного немецкого. Например, я оформляла контракт с мобильным оператором и, прежде чем послать обязательное бумажное письмо, позвонила в контору, чтобы обсудить некоторые детали. Клерк беседовал со мной очень долго, восхищая своим терпением. Но отчаявшись понять нечто важное, я спросила, говорит ли он по-английски. «Конечно», – ответил он. «Зачем же вы мучились?» – поинтересовалась я. «Так вы не просили, чтоб я с вами по-английски говорил».

Более того, в Мюнхене вас могут и на русском обслужить. В частности, мой муж получал здесь права (по российским можно ездить в Германии не больше шести месяцев), и теорию он сдавал на русском. Практика проходила на немецком. Финальный экзамен – тоже. Когда все закончилось, выяснилось, что инструктор – наш человек из Казахстана, просто по закону он не имеет права учить вас на любом другом языке, кроме немецкого.

Немецкий, конечно, немного мешает жить, но я уже скоро сдаю экзамен, после которого формально имею право на более квалифицированную работу, чем работа уборщицы. А что касается бюрократии, так, невзирая на страшилки о немецких чиновниках, мы практически ни разу не столкнулись здесь с чиновником, который не был бы любезен и не стремился бы помочь. Фрау Гитлер не в счет. Ей простительно.

Екатерина Щербакова, online 812

Автор

Похожие статьи

Back to Top