“Объединяли всех только церковь да кладбище”. Фотоисторик белой эмиграции – о русских в Париже (интервью)

“Объединяли всех только церковь да кладбище”. Фотоисторик белой эмиграции – о русских в Париже (интервью)

Главное, Интервью, Последние новости, Россия, Соотечественники 1 комментарий к записи “Объединяли всех только церковь да кладбище”. Фотоисторик белой эмиграции – о русских в Париже (интервью)

Korlyakov_Svoy_04_01[1]Андрей Корляков, известный историк нашей эмиграции, четверть века живет в Париже. Автор фотоальбомов «Русская эмиграция в фотографиях: 1917–1947 гг.» (альбом удостоен британской премии «Веритас»), «Они сохранили достоинство и честь», «На пути к успеху», «Великий русский исход», «Русский экспедиционный корпус во Франции и Салониках, 1916–1918» (совместно с Жераром Гороховым), «Русская культура в изгнании» и других.

«С помощью скромных, но трогательных, ностальгических, фотографических рассказов Вам удалось воссоздать жизнь русских вдали от родины, русских, подаривших Франции свои навыки и свой талант», — когда-то написал автору Жак Ширак, ознакомившийся с его книгами в свою бытность французским президентом.

– Как возникло Ваше увлечение русскими фотографиями?

– В начале 90-х годов я встретился с Татьяной Бакуниной-Осоргиной — внучатой племянницей известного анархиста, дочерью врача Алексея Бакунина и женой известного писателя Михаила Осоргина. Она заведовала Тургеневской библиотекой в Париже. У нее дома на стенах я увидел старые фотографии. С них все и началось. Татьяна Алексеевна отправила меня к дочери писателя Бориса Зайцева Наталье Соллогуб, потом — к Ростиславу Добужинскому, сыну художника Мстислава Добужинского. Последний порекомендовал мне нанести визит дочери художника Зинаиды Серебряковой Екатерине. В итоге я обошел и опросил примерно полторы тысячи русских эмигрантов, записал около четырехсот видеоинтервью.

– Помните первую удачу?

– Такой супернаходкой оказалась фотография знаменитого актера Николая Колина. Он снимался во многих фильмах на русской студии «Альбатрос», которая находилась в Монтрёе под Парижем… Есть у меня уникальные фото с автографами Репина, Зайцева, Бунина, Чехова, Тэффи, Лифаря. В основном они из архива Владимира Феофиловича Зеелера (организатор и генеральный секретарь Союза русских писателей и журналистов в Париже). Его считали покровителем всех художников во Франции.

–  Сколько же всего у Вас фотоснимков?

– Под миллион. Они и в альбомах, и в электронном виде. Оцифровано порядка ста тысяч. Мое кредо: фото никогда не повторяются. Могут повторяться лишь запечатленные на них люди. Я часто выставлял свою коллекцию. В основном в русском книжном магазине парижского издательства YMCA–Press, которое возглавлял Никита Струве.

–  Сколько наших соотечественников, на Ваш взгляд, покинуло Россию?

– Занимаясь фотографиями, я в конце концов пришел к иконографии, а затем и к социологии. Изучив серьезные источники, могу сказать, что с 1917-го по 1928–1929 годы из России только в Европу прибыли от двух до двух с половиной миллионов человек.

Через Францию проехали более 500 000 русских. Одни отправились в Аргентину, другие — в Парагвай, третьи — в Америку и Канаду. В самой Франции остались примерно 350 000. После отмены крепостного права в 1861 году многие, получив вольную, решили поискать счастья за границей. Миграция — нормальный процесс. До 1914 года таким образом «проциркулировали» порядка 45 миллионов россиян. Рождались, уезжали, работали, возвращались, умирали. Когда началась Первая мировая война, оказались отрезанными от России до 10 миллионов человек.

– Один из Ваших альбомов называется «На пути к успеху». Кто из русских в эмиграции достиг наибольших высот?

–  Прежде всего, Илья Репин. Он свою страну не покидал, но так получилось, что оказался эмигрантом — в финском курортном местечке Куоккола (сегодня Репино. — прим. авт). Ему предложили вернуться в Советскую Россию, однако художник отказался.

Когда в 1930 году Илья Ефимович скончался, его место, можно сказать, занял Федор Шаляпин, единственный во французской истории иностранец, которому после смерти воздали почести как государственному деятелю. В 1938-м на парижской Опере приспустили флаг, попрощаться с великим певцом приезжал президент Республики. В 1984-м прах Шаляпина перевезли в Россию, но его могила осталась и на парижском кладбище Батиньоль.

Наконец, в 1933 году произошло грандиозное событие — Нобелевскую премию по литературе присудили Ивану Бунину. Тем не менее писатель не смог «сбросить с трона» Федора Ивановича и стал номером один в эмиграции только после смерти Шаляпина. В дальнейшем это первенство перешло к Сергею Лифарю.

– Кто добился наивысшего успеха на инженерном поприще?

– Граф Павел Ламздорф, в свое время устроившийся на завод «Рено». Стал инженером и в 30-е годы создал вычислительные машины. Знаменитый авиаконструктор Игорь Сикорский очень много работал в Европе, читал здесь лекции. В Париже хранилась часть его архива, Никита Струве  передал ее в Москву, в Дом русского зарубежья. Гениальным судостроителем был Владимир Юркевич, который подготовил расчеты для постройки гигантского трансатлантического корабля «Нормандия» (после смерти Юркевича его вдова передала архивы мужа в Россию. — прим. авт).

–  «Мы не в изгнании, мы в послании», — сказал кто-то из видных деятелей эмиграции… (Нина Берберова, – прим.ред)

– Действительно, они взяли на себя такую непростую миссию. Эмигранты оставались апатридами, жили на чемоданах, надеясь, что завтра вернутся. Врангель говорил: если обстоятельства потребуют, примите подданство той страны, которая вам дала приют. Но не вмешивайтесь ни в коем случае в ее внутренние дела. Будьте законопослушными. Растите своих детей для завтрашней России. Одна культура — хорошо, а две — лучше. Оставайтесь русскими людьми.

– Можно ли считать эмиграцию этакой Россией в миниатюре?

– В какой-то степени да. Однако все жили разрозненно, переругались и по политическим, и по социальным, и по экономическим вопросам. Рассорились и братья, и сестры. Держали друг на друга обиду до самой смерти. Объединяли всех только церковь и кладбище. Вот соберутся вместе в храме на Пасху, а потом разойдутся и дуются друг на дружку.

– Многие, наверное, страдали ностальгией?

– Ужасно переживали, не имея возможности вернуться в Россию. Молодой поэт и писатель Иван Болдырев работал на заводе. Начал терять слух. Врачи никак не могли определить, что с ним. И Болдырев от безысходности покончил с собой.

Таких случаев было очень много. Люди не находили себя, не видели никакого будущего. Нередкими были разбитые семьи, когда кто-то остался в России. Например, у генерала Ильи Оприца, занимавшегося казачьим музеем. Во Франции ему неоднократно предлагали жениться. Он отвечал: «Не могу. Я клялся в верности своей жене. Это против церкви и против совести».

–  Как складывались отношения диаспоры с французами?

– В основном они поддерживались только по работе. Когда трудовой день заканчивался, все расходились по своим углам — французским или русским. Я спрашивал хранителя Музея изобразительных искусств города Тура Бориса Николаевича Лосского: «Вы-то, наверное, общались со всеми художниками?» «Ничего подобного, — отвечал он. — На работе — работа. А дома наш русский круг — родственники, друзья, церковь». Никаких тесных связей с французами не получалось. Мы, славяне, далеки от средиземноморского менталитета.

–  А как же смешанные браки?

– Их можно разделить на четыре части. Первую четверть составляют браки русских с русскими, вторую — с французами и француженками, третью — с поляками, четвертую с — итальянцами. Почему с итальянцами и поляками? Потому что эмигранты между собой всегда находили общий язык легче, чем с коренными французами.

–  Марину Влади в школе дразнили «мерзкой русской»…

– Она жила в Клиши — бедном северном пригороде Парижа. Дети повторяли то, что слышали дома: русские отнимают работу у французов. Поэтому так и называли.

– Парижский пригород Бийанкур с его огромной русской колонией окрестили тогда «Бийанкурском». Там были православная церковь Св. Николая, русские поликлиника, булочная, сапожные мастерские, прачечные.

– До конца 20-х годов соседствовали две коммуны — аристократическая Булонь, где князь Феликс Юсупов имел свой дом, маленький театрик, ателье по обжигу керамики и фарфора.

Рядом располагался «пролетарский» Бийанкур. Там жил гениальный поэт Владислав Ходасевич, но в основном селились люди, которые работали на автомобильных заводах.

Цифры просто ошеломляют. Через «Рено» в общей сложности прошли 30 000 русских, а через «Ситроен» — 20 000. Булонь и Бийанкур слились в одно целое, кажется, в 1928 году. Кроме того, большая наша колония обосновалась в Кламаре, где русские таксисты покупали участки земли и строились. Русскими были заполнены и такие пригороды, как Медон, Пети Кламар, Исси-ле-Мулино, Леваллуа-Перре.

–  Согласно одному из мифов, чуть ли не большинство наших эмигрантов, включая представителей знати, шли в таксисты.

– Получить работу таксиста было очень трудно. Шофер должен был знать 20 000 улиц. Поэтому практически во всем мире первая профессия русской эмиграции — бухгалтер. Поскольку бывшие офицеры умели чертить, многие нашли места в конструкторских бюро. Женщины в основном занимались уходом за детьми. Не надо забывать, что 80% всей русской эмиграции имели среднее и — порой неоконченное — высшее образование.

– В Париже состоялся памятный шахматный матч между газетами «Возрождение» Петра Струве и «Последние новости» Павла Милюкова. В роли арбитра выступил сам чемпион мира Александр Алёхин.

– Это было на стыке 1926–1927 годов. Французская киностудия «Пате» снимала фильм «Жизнь русской эмиграции». Пригласили многих ее деятелей. Литераторы собрались практически все: Бунин, Ремизов, Шмелев Ходасевич, Берберова, Одоевцева, Адамович… Позвали и Алёхина, который жил в 15-м округе Парижа. Там и сыграли этот шахматный матч, заснятый «Пате».

Потом фильм показали на балу журналистов и молодых писателей русской эмиграции в парижском отеле «Лютеция». Я опубликовал соответствующую фотографию в своем альбоме. Но фильм потерян. Ищу его уже двадцать лет.

Юрий Коваленко,  “Культура”

Автор

Arkadiy Beinenson

http://beinenson.news

Похожие статьи

Back to Top