«Мы — народные дипломаты. Сергей Петросов о русских в Европе» (видео+текст)

«Мы — народные дипломаты. Сергей Петросов о русских в Европе» (видео+текст)

Бельгия, Видео, Главное, Интервью, Новости, Последние новости, Соотечественники 1 комментарий к записи «Мы — народные дипломаты. Сергей Петросов о русских в Европе» (видео+текст)

Второй выпуск цикла интервью  «Русский Мир — люди и страны» израильского журналиста Равида Гора посвящён русским в Европе.

И о том, что волнует в данный момент наших соотечественников, проживающих в этой части света, рассказал Сергей Петросов, ответственный секретарь федерации русскоязычных организаций Бельгии (BFRO), специалист по взаимоотношениям между русскоязычной диаспорой и Российской Федерацией.

Видео

Равид Гор: Добрый день, уважаемые зрители и подписчики канала «Лицом к России». Это второй выпуск из цикла «Русский мир: Люди и страны» и сегодня мы с вами будем говорить о Европе.

Мы отправимся в гости в Бельгию к Сергею Петросову, который является ответственным секретарем Бельгийской Федерации Русскоязычных Организаций и главным редактором сайта этой Федерации, а также экспертом в области взаимоотношений Российской Федерации с русскоязычной диаспорой. Добрый вечер, Сергей!

Сергей Петросов: Добрый вечер.

РГ: Добрый вечер. С чего хотелось бы начать? Наверное, прежде всего с вопроса, который меня всегда интересует в первую очередь. Какая повестка дня у русскоязычных общин в Европе? Чем живут эмигранты в данный момент?

СП: Вы знаете, эмигранты и эмиграция – это явление очень многоплановое, многопластовое, я бы сказал, и здесь трудно, наверное, делать какие-то глобальные обобщения, но я могу говорить о том, что волнует русскоязычную диаспору моего поколения, т.е. людей, которые оказались за рубежом в результате развала Советского Союза.

Опыт жизни которых здесь исчисляется не какими-то большими сроками, а несколькими, возможно 1,5-2 десятилетиями и которые приехали сюда, имея какой-то опыт жизни в Советском Союзе.

Поэтому для нас, наверное, повестка дня…Я бы разделил ее на три части. Есть повестка дня краткосрочная — это вопросы, которые волнуют нас сегодня за которые мы переживаем.

Безусловно, мы, как и вся Россия, переживаем за допуск наших спортсменов к Олимпийским Играм. Эта тема нас волнует, мы ее обсуждаем, мы спорим. Есть повестка дня среднесрочная – здесь я бы мог привести в пример выборы в Государственную Думу, которые должны состояться в сентябре.

По поводу участия в сообществе сейчас идет большая дискуссия и, я думаю, на этих вопросах мы должны остановиться более подробно.

Есть повестка дня стратегическая – в дальней перспективе и здесь меня и многих моих коллег и экспертов интересует роль и место российской диаспоры во взаимоотношениях с Россией, возможность интеграции, возможность применения тех знаний и навыков, которые имеет российская диаспора для модернизации и улучшения, для прогресса России, механизмы и инструменты для того чтобы дать возможность русским, русскоязычным людям, которые живут за рубежом, возможность участвовать в общественной, научной, политической жизни России.

Это, наверное, такая стратегическая, дальнесрочная перспектива, которая требует очень серьёзной работы.

РГ: Русскоязычные общины Европы в разных странах — они составляют какой-то единый живой организм или они разобщены? Какие связи между русскоязычными общинами, например, Бельгии, Франции, Великобритании, Германии существуют?

СП:  Здесь тоже связи в два «этажа»: формальный и неформальный. Как вы знаете, Россия, начиная с 2006 года, проводит очень серьезную работу по консолидации русских диаспор.

В этом направлении проделана определенная работа, в странах Европы и всего мира созданы, так называемые, координационные советы соотечественников и они взаимодействуют друг с другом посредством участия в разных мероприятиях.

Есть формат европейских конференций соотечественников. Мы все принимаем участие в различных международных форумах и собраниях, которые организуются по линии всемирного координационного совета российских соотечественников. Это и есть такой уровень.

Есть уровень неформальный — на площадках, которые предоставляют нам такие вещи как фэйсбук и т.д. Создаются различные неформальные группы по интересам. Я хотел бы отметить, что существует такая фэйсбук-группа «Россия и соотечественники», в которую нам удалось привлечь достаточно интересных участников, и в которой мы обсуждаем различные проблемы – то, о чем мы говорили выше.

И это достаточно плодотворно, это дает материал нам для дальнейшего анализа, обсуждения и вынесения каких-то более-менее проработанных, продуманных вещей на обсуждение с нашими контрагентами в России.

РГ:  Можно ли сказать, что личные и культурные связи между нашими русскими соотечественниками, проживающими в Европе, укрепились за последние годы? Что стали больше общаться, встречаться, приезжать друг к другу, есть ли такая тенденция?

СП: Конечно, да. Все то, о чем я говорил выше – это как раз подтверждение того, о чем сейчас говорите Вы. Мы стали чаще общаться, чаще ездить в Россию. В России стало больше проводиться различных, культурного плана, мероприятий, общественных мероприятий, на которые приглашаются представители диаспоры. И это, безусловно, все маленькие каналы, маленькие ручейки, которые сливаются в одну большую реку, и я с удовлетворением могу констатировать, что да, на сегодня уровень взаимоотношений, и качественный, и количественный, даже по сравнению с тем, что было ещё в 90-х, гораздо выше.

РГ: Для нас с Вами не секрет, что в Европе, можно сказать, на государственном уровне сейчас ведется антироссийская пропаганда, в том смысле, что Россия и её руководство выставляются в немного негативном свете, а может даже и не немного, а в очень негативном свете. Вопрос: есть ли у бывших россиян возможность как-то реально противостоять этому? Сделать какой-то проект или совершить действия, которые реально боролись бы с этим, реально противостояли этой пропаганде? Это первый вопрос. И второй вопрос: нужно ли бывшим россиянам всё это?

СП:  Наверное, начну с ответа на второй Ваш вопрос: безусловно нужно. И сегодня, если мы говорим о роли и месте диаспоры в этой глобальной игре, то наверное как раз и Россия ждет от нас того, что мы, именно русские люди, представители диаспоры, каким-то образом будем влиять на тот негативный тренд, которые сегодня складывается и каким-то образом будем нейтрализовывать тот негативный имидж, который, к сожалению, стараниями наших партнеров складывается сегодня у России.

С другой стороны, я бы не очень драматизировал эту ситуацию. Потому что весь исторический опыт подсказывает нам, что никогда, за редким исключением, отношения конструктивного, положительного, доброжелательного, открытого и правдивого в Европе к России не было. Поэтому здесь ничего сверхъестественного не происходит.

Поэтому наша задача, я считаю, просто жить и своим примером показывать и доказывать обратные вещи. Потому что ведь это тоже все происходит в процессе живого общения.

Мы общаемся со своими соседями, коллегами по работе, с массой различных людей и часто нам задают вопросы, мы задаем вопросы, что происходит в России, о том, что мы слышали.

И очень часто, когда начинаешь людям объяснять что на самом деле вот это так и так, что вот это подается немножко не понятно почему и т.д. — отношение людей, безусловно, меняется.

Я считаю, что на таком уровне это и является нашей задачей, объяснять людям на простом бытовом уровне. И я не скажу что — вы один из вопросов задали, об отношении к России — я не скажу, что тот имидж, который пытаются сформировать по отношению к России европейские СМИ, он целиком и полностью разделяется простыми людьми.

Многие понимают, что мы живем в век информационных технологий, что СМИ отрабатывают свой заказ и публикуют те вещи, которые они должны публиковать. И люди, по крайней мере те, с которыми я встречаюсь и разговариваю, достаточно критично относятся ко всему тому, что публикуется, что они слышат из телевизора и читают в интернете.

Не факт и не доказательство плохого отношения людей к России, то, как это публикуют и как это преподносится – это две разные плоскости. Безусловно, какое-то влияние на формирование общего взгляда, общественного мнения они оказывают, но это не критичное влияние, не основополагающее.

Все-таки люди здесь больше доверяют своим ощущениям, и они видят, что русские – нормальные ребята, они умные, что они не террористы, они не взрывают на улицах людей. А сейчас в Европе вот это, к сожалению, происходит.

РГ: Вы рисуете довольно приятную картину. Я только сегодня общался с одним очень образованным израильтянином, у которого два высших образования — одно из них историческое — и человек говорил о России теми шаблонами, которые он приобрел из чтения местной ивритоязычной и англоязычной прессы. Например, о том, что президент России вор и у него есть счета в Панаме, и многое другое.

И это несмотря на то, что у человека есть способности к критическому мышлению и есть способности к анализу, но он не анализирует и не способен критически относится к той пропаганде, которая подаётся в прессе. Вы говорите, что даже обычные европейские обыватели не доверяют той оголтелой пропаганде, которую я вижу, читая на английском языке британские СМИ. Так ли это действительно?

СП: Еще раз я повторяю, что люди есть разные. На кого-то пропаганда оказывает определенное влияние, на кого-то она оказывает меньшее влияние. Кто-то более восприимчив, кто-то меньше. Видимо, это зависит от круга общения. Я общаюсь с очень широким кругом людей, и я не наблюдаю такого, по крайней мере, роста негативных настроений в отношении России.

Скорее даже наоборот, когда пропаганда нарастает и становится откровенной, преувеличенной — это в людях всегда вызывает определенное отторжение, откат. Это, повторяю, мое мнение, оно не распространяется на всех людей. И потом, нужно же еще делать скидку на то, о чем идет речь.

Например, последняя история с нашими олимпийцами, с допинг-скандалами, там же есть объективные вещи. Там же есть люди, которые попадались на допинге, и это объективно, против этого ничего не скажешь.

С другой стороны, то, что сейчас от допингового скандала страдает только российская команда, при том, что все понимают, что допинг сейчас употребляют все поголовно — те спортсмены, которые связаны со споротом высоких достижений — здесь другая реакция – почему Россия страдает, почему, например, не преследуются таким же образом спортсмены из других стран?

РГ: Из европейских языков я понимаю только английский, поэтому о том, что пишут о России, я сужу только из публикаций на английском языке. Вы знаете и другие языки – насколько я понимаю, французский и ещё какой?

СП. И английский тоже.

РГ: То, как описывается Россия, публикации о руководстве РФ на французском языке — отличается ли от публикаций на английском, есть ли там какие-то другие тенденции?

СП: Опять же, я не сторонник как-то глобализировать какие-то тенденции. Потом, надо же понимать, что СМИ они тоже бывают разные. Те же англоязычные….

РГ: Но если сконцентрироваться на тех темах, которые актуальны: это Ближний Восток, Сирия, это допинговый скандал и, может быть, панамская история с якобы оффшорами и другими счетами российских чиновников – это освещается так же во франкоязычной прессе, как в англоязычной или иначе?

С.П.: Я не хотел бы говорить за всю франкоязычную прессу, поскольку франкоязычных стран очень много. Я давно отмечаю для себя то, что, безусловно, есть разные СМИ, разные газеты, которые больше или меньше, с разным уровнем давления и с разным уровнем негатива подают какие-то новости.

Но в целом, отличие бельгийских СМИ от англоязычных, на которые они ссылаются, заключается в стремлении к большей объективности. И часто в бельгийских СМИ, даже сравнивая с российскими СМИ, при освещении одного и того же события стараются рассмотреть его с разных сторон и даже раскрывают такие вещи, которые не сразу приходят в голову. Я считаю, что всё это делается в поисках объективности. Я не скажу, что бельгийские СМИ оголтело критикуют Россию.

Безусловно, критика раздается, и мы должны понимать, что часто та критика, которая раздается в отношении России, имеет под собой определенные основания. Та же пресловутая олимпийская история — я считаю, что во многом Россия сама спровоцировала сама такое отношение к себе.

Почему? Об этом писал и Фетисов недавно. Мы совершенно не работаем с международными организациями, мы относимся, я не знаю почему, с недостаточным вниманиям к участию в этих организациях, к ежедневной работе, ко всему тому, что называется лоббинг, лоббирование. И часто из-за этого мы страдаем на ровном месте. А тем более, когда есть повод такой, когда поймали кого-то за руки. Хотя все это можно было нейтрализовать.

Поэтому я считаю, я вообще сторонник того, что надо причины каких-то бед искать в себе и не пытаться противопоставить себя всем миру, а войти в положение, делать правильные выводы и работать в этом направлении.

Р.Г: Сейчас в Вашей речи прозвучало «лоббирование интересов России в Евросоюзе», и у меня возник вопрос: а люди или объединения, некоммерческие организации, которые захотят заниматься лоббированием интересов России, будут ли они чувствовать себя в безопасности или они столкнутся с какими-то неприятностями, давлением или с необходимостью объясняться, или давать какие-то пояснения? Мой пример, когда я занимался, скажем так, разоблачением антироссийской пропаганды, стоил мне очень дорого. В Европе как с этим ситуация?

С.П.: Наверное, будет неправдой сказать, что попытки или определенные действия, которые будут направлены на лоббирование интересов России, не привлекут какого-то определенного внимания.

Но, к счастью, Европа является все-таки правовым полем и здесь важно не допустить перегибов, перехода за какие-то рамки, и если все это происходит в цивилизованной форме… Да, конечно, мы не можем исключить ситуации, когда вам будут задавать вопросы какие-то уполномоченные люди или компетентные органы или с вами встречаться и разговаривать. Я считаю, что это их работа, они делают свою работу, а вы делаете свою работу.

Р. Г: Многие европейские соотечественники, бывшие граждане России, которые сохранили гражданство, будут участвовать в выборах в Госдуму РФ, находясь за рубежом. Достаточно ли много людей в Европе, для которых это важно? Неужели люди, живя в другой стране, живя другой жизнью, интересуются событиями в России, кто придет в Госдуму — и настолько интересуют, что они потратят своё личное время, несколько часов, чтобы доехать в консульства или посольства и проголосовать?

С.П.:  Ключевыми словами в этом вопросе для меня являются «потратить несколько часов», потому что на самом деле, к большому сожалению, не везде люди имеют возможность, потратив всего несколько часов, исполнить свой гражданский долг и приехать на выборы.

Хотя я не исключаю того, что на самом деле вопрос участия в выборах интересует многих. Наши диаспоры — я опять же говорю про современную диаспору, к которой отношусь я и люди моего поколения — они с достаточно большим интересом следят за тем, что происходит в России, и если им создать условия для того, чтобы они могли принять участие в выборах, они бы это с удовольствием сделали.

Но посмотрите, что получается. Даже у нас, в очень маленькой Бельгии, работают всего два избирательных участка, и люди, которые живут на определенном удалении от столицы — совсем небольшом по российским меркам — для того, чтобы приехать в посольство в Брюсселе или в Генеральное Консульство в Антверпене, в которых открыты избирательные участки, они должны потратить практически весь выходной день, потратиться на бензин, билеты, транспорт или еще что-то.

А, например, в Германии эта проблема стоит более остро или во Франции, в Великобритании, т.е. в больших странах. Поэтому мы сейчас будем, пользуясь случаем, эту тему каким-то образом поднимать. Мы уже сейчас обсуждаем её активно в группе в фэйсбуке. Надеюсь, мне удастся принять участие в форуме зарубежных избирателей, который должен состояться в конце августа в Москве. И еще на прошлых выборах говорили о том, что нужно каким-то образом постараться подумать на эту тему.

Это очень сложно. Есть много и законодательного толка, и морально-этического толка проблем, которые возникают при попытках найти какие-то решения для того, чтобы избиратели за рубежом могли проголосовать массово. Тем не менее, я считаю, что эти попытки все-таки оставлять нельзя и мы, может быть перед следующими выборами, какое-то решение постараемся найти.

Это то, что касается активного избирательного права. Если мы будем говорить о пассивном избирательном праве, то здесь у соотечественников тоже возникает много вопросов, справедливых, на мой взгляд, касающихся того, что у россиян, живущих за границей — а их много — в отличие от других стран, нет своих представителей ни в Верхней, ни в Нижней Палате российского Парламента.  Что на самом деле, сказывается на развитии наших отношений и того, о чем мы говорили выше – на использовании Россией потенциала своей диаспоры, огромного потенциала.

В этом направлении мы тоже хотели бы активно поработать, имея в виду то, что одного депутата Государственной Думы или сенатора, хотя бы одного, представляющего россиян, живущих за рубежом, мы хотели бы иметь.

РГ: Мне кажется, здесь есть одна юридическая проблема. Как правило, во всех странах, и в России тоже, человек, который избирается в Парламент, в Думу, в Кнессет должен отказаться от гражданства другой страны. Получается, если бывший гражданин России, который живет в Бельгии или во Франции и имеет соответствующее гражданство, будет представлять в законодательном органе другой страны русскоязычную общину, то возникает проблема двойной лояльности — и юридическая, и морально-этическая. Нужно отказываться от какого-то гражданства. Мне кажется, это слишком сложно.

СП:  Каких-то готовых рецептов, готовой схемы, как это осуществить, пока ее нет.

РГ: Может быть, парламентская комиссия, в которой может быть иностранный член?

СП: Еще раз говорю, это очень сложный вопрос, который нужно обсуждать, хотелось бы, по крайней мере, нам, приступить к его обсуждению. И здесь много законодательных рогаток есть и других вопросов много очень возникает. Но тут будет важен факт хотя бы начала обсуждения этого вопроса. Хотя бы декларации понимания Россией того, что да, этот вопрос есть и его нужно начать обсуждать.

И я думаю, что мы могли бы, общими усилиями, используя те механизмы взаимодействия, которые созданы, о которых мы говорили, какие-то рецепты и какие-то проекты решения выработать, которые могли бы быть обсуждены уже на уровне Государственной Думы следующего созыва, Правительства и чтобы все-таки этот вопрос сдвинуть.

Ведь в Госдуме и третьего, и четвертого созывов были депутаты, которые имели и вид на жительство, и гражданство других государств, и тогда это не вызывало юридических коллизий. Эта норма была отменена, если мне не изменяет память, в 2010 году, последней редакцией федерального закона о выборах, перед выборами 2011 года. Но, тем не менее, такой прецедент есть.

И тогда, возможно, были основания для отмены этой нормы. Но мир очень быстро меняется и, возможно, мы найдем основания для того, чтобы вернуться к этому вопросу.

Возможно, Вы правы, и это могла бы быть парламентская комиссия, это мог бы быть депутат Госдумы или сенатор, который представляет интересы соотечественников. Это всё — вопросы для обсуждения, каких-то готовых рецептов нет. Но я считаю, что это, безусловно, заслуживает обсуждения. Потому что сегодняшняя практика, как проходят в Думу, мы оказываемся в ситуации, когда интересы соотечественников вообще никто не представляет.

На выборах Думы шестого созыва были голоса всех зарубежных избирателей, приписанных к Калининграду, и некий, гипотетический по крайней мере, интерес у кандидатов тех партий, которые там баллотировались (были выборы по партийным спискам), к голосам зарубежных избирателей был, потому что их было много, в общей сложности.

На выборах в эту Госдуму голоса зарубежных избирателей распределены по большом количеству одномандатных округов, и в целом не превышают 5% в самых маленьких или самых больших округах. То есть кандидатам, которые баллотируются там, на самом деле эти 5%, которые гипотетически могли бы дать ему голоса тех зарубежных избирателей, которые приписаны к этому участку, они ему совершенно не интересны.

РГ: То есть получается, что нет обоюдности. Россия, приглашая соотечественников из-за рубежа на форумы, на конгрессы, на ассамблеи, пытается донести, что россияне, русские, проживающие за рубежом, должны быть лояльными к России, действовать на благо России, быть народными дипломатами, задавать какие-то инициативы, которые пойдут на благо России, их интересы защищают может быть несколько чиновников в МИДе РФ.

И эти чиновники сегодня занимаются этим, завтра – чем-то другим, в зависимости от того, куда их направят и получается, что нет такой обоюдности, правильно?

СП: Я бы, возможно, не так это сформулировал, но, безусловно, Вы правы в том, что, во-первых, проблемами соотечественников, проблемами диаспор должны заниматься профессиональные люди, которые в этом очень хорошо разбираются.

И потом, нужен некий прямой канал связи, и обратной связи между диаспорами и Россией в лице ее законодательных и исполнительных структур. В лице исполнительных структур мы сегодня на самом деле имеем такой канал связи – это посольства за рубежом, которые очень активно работают. А вот в плане законодательства здесь есть…

РГ: Есть лакуны, да? Вот, например, проблемы, возникающие у некоторых наших соотечественников с возвращением в Россию, с оформлением документов, паспортов, с вывозом детей, рожденных за пределами России. Насколько мне известно, здесь требуется очень большая работа над законодательством.

СП: Целиком Вас поддержу. Этих вопросов действительно множество возникает, я просто на практике с этим сталкиваюсь. И давно этот вопрос поднимается на различных уровнях  — о том, что детям, рожденным за границей, в том случае, если один родитель является гражданином России, должно автоматически оформляться гражданство России, без необходимости получения согласия второго родителя, потому что часто второй родитель просто не хочет или отсутствует в жизни ребенка, бывает много разных ситуаций.

И коллизии по этому поводу возникают часто, причем коллизии серьезные, неразрешимые, которые даже приводят к человеческим трагедиям.

РГ: То есть, по идее, РФ не заботится о том, чтобы второе поколение мигрантов имело шанс вернуться на родину своих родителей, если они того захотят?

СП:  Я бы так не формулировал эту проблему, что она хочет или она не хочет. Россия многое делает, безусловно, для того, чтобы дать возможность соотечественникам вернуться, есть целая программа.

Но проблема как раз и заключается в отсутствии вот этого механизма обратной связи, в отсутствии механизма экспертизы тех законов, которые принимает Государственная Дума по отношению к соотечественникам.

И здесь как раз пригодился бы представитель соотечественников в нашем Федеральном Собрании, который мог бы эту работу вести и эту роль играть, для того, чтобы наше законодательство по отношению к соотечественникам и те программы, которые принимаются по отношению к соотечественникам, они были ближе к тем пожеланиям и чаяниям, которые испытывают соотечественники.

РГ: Раз уж мы заговорили на эту тему. Насколько актуальна программа РФ по возвращению соотечественников на родину, насколько она актуальна для бельгийцев, для русских, проживающих в других странах Европы, пользуется ли она спросом и вообще насколько остро стоит вопрос возвращения на родину, есть ли поток?

Я, например, лично знаю несколько довольно успешных семей из Италии, из Германии, из Англии, которые вернулись, но у меня нет сведений – это единичные случаи или нет. Возник ли поток не только из России в Европу, но и назад?

СП:  На моей памяти, из Бельгии в том числе, как это ни покажется странным, но тоже были, и они есть даже сегодня, желающие вернуться в Россию и жить в России. Я всегда привожу такой пример, что есть, есть же разные программы по оказанию содействия в переселении.

Есть такая международная программа оказания содействия возвращению в свои страны – это большая международная программа помощи различного рода беженцам. И по этой программе в РФ, буквально передо мной сейчас лежит годовой отчет, из маленькой Бельгии возвращается порядка нескольких сотен человек в год. А наша государственная программа по оказанию содействия переселению соотечественников в Россию, которая была принята уже много лет назад, она, к сожалению, такой популярностью среди соотечественников не пользуется.

РГ:  Может быть, потому что там оказывают содействие только при переселении в те регионы России, которые в плане климата и развитости не очень привлекают бывших европейцев?

СП: В том числе. Там программа достаточно сложная с бюрократической точки зрения. И чтобы стать ее участником, нужно пройти целый «лабиринт» различных процедур. Причем длится это все достаточно продолжительное время, и никакой гарантии человек, принимающий решение о возвращении, и который хотел бы воспользоваться данной программой, никаких гарантий он не имеет. Есть целый ряд сложностей и проблем, которые людей на самом деле отталкивают от программы.

Т.е. они возвращаются или с помощью других программ или просто сами собирают свои вещи и переселяются, таких примеров у нас тоже много.

Т.е. мы опять возвращаемся к тому, что те разработки такого рода государственных проектов, которые касаются диаспоры, безусловно, нуждаются в экспертизе и со стороны диаспоры тоже.

Потому что вот эта государственная программа 2006 года, которая действует и по сегодняшний день, я вынужден констатировать, что она была разработана и принята без вообще какого-либо участия в ней… совета с соотечественниками, т.е. с теми людьми, на которых она направлена, которые потенциально должны были бы ею пользоваться. Это большой недостаток, который хотелось бы исправить.

РГ: Мы упомянули давно проблему двойной лояльности, т.е. когда человек занимается деятельностью в пользу России, в пользу русскоязычных эмигрантов — у него, может быть, возникают какие-то морально-этические дилеммы. Насколько такие проблемы актуальны, например, для Вас, для Ваших коллег? Возникают ли дилеммы, какой стране Вы более лояльны?

СП: Вы знаете, это сложный вопрос, вопрос лояльности. Я бы вообще не ставил его таким образом, что лояльность одной стране предполагает автоматически проявление нелояльности и враждебности другой стране.

РГ: Например, мы знаем, что страны Европы – они находятся в одном блоке, который враждебен тому блоку, который организует Россия. Допустим, Евросоюз, НАТО, есть какие-то напряжения и конфликт, есть, можно сказать, недружественные действия по отношению к России и Евразийскому Союзу.

Наверное если все-таки быть абсолютно лояльным европейской стране, правильно будет придерживаться официальной политики страны проживания?

СП: Нет, не соглашусь с Вами. Лояльным нужно быть, прежде всего, здравому смыслу. Вы привели пример каких-то блоковых вещей, но ведь нужно понимать, что даже внутри ЕС, внутри блока НАТО существует конкуренция между странами, конкуренция между политическими программами, существует конкуренция даже внутри стран — различных программ, взглядов, различного видения тех же взаимоотношений с Россией, я уже не говорю про все остальное.

Я считаю, что как раз наша роль, роль вообще мировой российской диаспоры, ни в коем случае не должна заключаться в противопоставлении или в служении тому, что нас разделяет.

Как раз наоборот, диаспора, общественные организации диаспоры, общественные деятели диаспоры, своим долгом, своей обязанностью, своей целю должны ставить сглаживание этих противоречий.

Мы — народные дипломаты, и неспроста ведь ведомством, отвечающим за работу с диаспорами, является МИД. И мы все осознаем, что роль МИД – это налаживание отношений, это укрепление дружбы, это поиск каких-то точек соприкосновения интересов.

И я считаю, что роль диаспоры как раз находится где-то в этом коридоре. Конечно, мы не можем исключить различные эксцессы, когда права диаспоры (нарушаются), когда идут открытые преследования, такие факты, и такие страны, к сожалению есть.

Мы знаем хорошо эти страны, у которых с Россией сейчас отношения складываются не лучшим образом или обострены. Но даже в таких странах я думаю, что должно быть два направления действий.

Во-первых, это защита прав русскоязычного населения и диаспоры, чем мы тоже в последние годы достаточно активно и достаточно успешно занимаемся. Но все-таки роль диаспоры должна заключаться в том, чтобы налаживать отношения между странами, а не служить их обострению. Это моё такое видение.

РГ: Мы пришли к выводу, что нужно делать больше для сближения стран, для формирования положительного образа России, для укрепления культурных, экономических, дипломатических связей между странами Евросоюза и России.

Что ещё можно сделать, что еще не сделано, но нужно, требуется в первую очередь? И кто должен делать, кто должен помогать, допустим, в той же Бельгии и в других странах Евросоюза?

СП: Вопрос достаточно сложный. Я расскажу свое мнение по поводу того, что необходимо и интересно было бы сделать, с учетом нашего скромного положения и скромного вклада, который мы можем внести в те вещи, о которых Вы говорите.

Мы живём в информационный век. У нас есть площадки, у нас есть сайты  — наш, который Вы упомянул вначале, сайт Бельгийской Федерации Русскоязычных организаций. Мы на сегодняшний день испытываем острейший недостаток в переводах.

РГ.: На русский язык или с русского языка?

СП: В обе стороны. Ведь что получается? Для того чтобы европейцам открывать глаза, объяснять нашу позицию аргументировано, мы должны доносить до них нашу точку зрения.

РГ: И тут мы сталкиваемся с тем, что переводы – высококвалифицированная работа, требующая много времени, и если заниматься переводами регулярно и постоянно, то это отнимает всё свободное время человека, поэтому без соответствующей оплаты труда невозможно этим заниматься регулярно.

СП:  Безусловно. Т.е. вопрос доброй воли, вопрос к спонсорам, меценатам, причем и с той, и с другой стороны на самом деле. Вот этого, безусловно, нам не хватает.

Нам не хватает и площадок общения, потому что к сожалению мы очень мало, мы – это я говорю со стороны России, уделяем внимания тем возможностям, которые открываются для цивилизованного лоббизма, т.е. очень мало в Европе think tanks, которые бы анализировали политику России не с точки зрения, какая она плохая и какая она враждебная и как все плохо, а наоборот, рассказывали обо всём хорошем и о наших дружественных проявлениях и т.д.

И нам, безусловно, не хватает такого же обратного механизма, чтобы до россиян, до нашего общества доносить тот конструктив, который есть на самом деле и в отношении России, и в отношении того, что Европа хотела бы и могла бы, и весь мир, наверное, сделать для улучшения наших отношений.

РГ:  Я расшифрую для наших зрителей, вы сказали think tanks – это мозговые или аналитические центры, если на русском, которые Евросоюз создаёт в огромных количествах, десятками, в странах ближнего для России зарубежья: в Белоруссии, в Армении, в Казахстане, в Кыргызстане, на Украине. Можно сказать, эти аналитические мозговые центры, в которых эксперты анализировали какие-то материалы и подготовили последнюю революцию на Украине и действуют в том же направлении в других странах на границах России. В обратную сторону – это, к сожалению, исключительно инициативы отдельных лиц, кому-то удается, но чаще – нет. Правильно говорю?

СП: Совершенно правильно Вы сказали. Нам, безусловно, нужны свои инструменты мягкой силы, как это принято говорить. Их нужно создавать и не нужно бояться каких-то санкций и т.д. Все в русле закона, все это может быть создано и работать. Всё это приветствуется на самом деле. Есть очень много людей, которые хотели бы получать больше информации и о России, и о том, что там происходит на самом деле.

РГ:  Я знаю немало изданий, интернет-изданий, сетевых изданий, которые направлены на русскоязычных соотечественников в Европе, но я знаю очень мало таких, которые были бы не на русском языке. Насколько много таких изданий, которые управляются нашими соотечественниками, но вещают и создают правильную картину и образ жизни России на языках Евросоюза?

СП: Их практически нет вообще.

РГ: Это наверное из-за того, то создать издание на одном из языков Евросоюза – это гораздо затратнее, потому что нужны журналисты более высокого уровня и редакторы более высокого уровня?

СП: Нет, здесь вопрос заключается в том, что даже не просто журналисты и редакторы, здесь, прежде всего, нужны носители языка, и того, и другого. В чём заключается ценность русской диаспоры? В том, что мы являемся носителями языка, а наши дети являются носителями двух языков одновременно.

Таких людей не хватает, потому что проблемы перевода даже для очень квалифицированных переводчиков – они существуют, если они не являются носителями языка. И часто из-за этого даже международные коллизии случаются. Даже очень высококвалифицированные переводчики, не улавливая определенные нюансы речи, выходят на неправильный смысл сказанного.

Поэтому, безусловно, это высококвалифицированная работа и она должна быть высокооплачиваемой. И если хотя бы несколько таких площадок нам удалось создать, это было бы очень серьезным вкладом в то изменение общественного мнения, в повороте общественного мнения в сторону России.

РГ: Ну вот у России есть несколько таких площадок, созданных на основе государственных СМИ, это Russia Today, которая вещает на английском арабском, испанском и на каких-то еще… и на немецком. Потом есть Russia Beyond the Headlines, издание в некоторых странах, которое, по-моему, на 16 языках издается в печатной версии. Ну и агентство «Спутник». Насколько у них есть влияние на умы европейцев?

СП: Определенное влияние, безусловно, есть и они делают очень большую работу. Но тут нужно понимать одну простую вещь, что так же, как мы, как все в Европе, европейцы в том числе, воспринимают CNN как рупор американской пропаганды, с заведомо критическим отношением к нему, так же воспринимаются Russia Today и все наши немногочисленные СМИ, которые Вы назвали.

Ключевая разница между ними, я еще раз повторяюсь — я ни в коем случае не склонен умалять их роль, это туже нужно, Russia Today – это великолепный канал, я считаю его очень интересным и его, как мы знаем, смотрят во многих странах. Но вопрос в отношении эффективности.

РГ:  Я бы предположил, что у, допустим, типичного бельгийца и француза издание небольшое, пусть не такое большое как Russia Today, но которое было бы местным, вызывало бы больше доверия.

СП: Вы абсолютно правы. Мы поэтому об этом и говорим. Что как раз нужно, возможно, все то же самое говорить, что Russia Today, но не от лица российской правительственной компании, а от лица простой, маленькой, бельгийской общественности — и это вызовет больше доверия.

РГ: Но у меня создается лично впечатление такое, что Россия предпочитает работать методом ковровых бомбардировок и ракетных залпов по информационным позициям противника, не создавая, скажем, каких-то сил информационного спецназа и быстрого реагирования и специальных операций. Делая ставку на тяжелую артиллерию – такую, как Russia Today.

СП:  Я бы не оперировал вообще в данном контексте военными терминами, потому что, повторяю, вижу нашу задачу…

РГ: Да, не воевать, а сближать.

СП: Да, в поисках, наоборот, мира. Но в принципе вы конечно правы, что в данном случае мы как раз сталкиваемся с тем подходом, с тем узким видением проблемы, что проблема закрывается и снимается наличием и присутствием тех, кого Вы назвали. Их на самом деле немного. Да, Russia Today это сейчас большая аудитория.

Russia Beyond the Headlines — это очень маленькое покрытие на самом деле и то, что они выпускают, читает  очень малая аудитория.

И третье издание «Спутник», я бы вообще не взялся оценивать их аудиторию.

Безусловно, здесь нужно развивать собственные СМИ. Причем опять же, это может быть наша беда, мы не учимся у истории. На самом деле, и в советский период и в дореволюционный еще период российское правительство очень активно и очень целенаправленно поддерживало и понимало важность такого рода работы.

То есть поддерживались именно маленькие, местные издания. Они конечно были негромкие. Но они вызывали доверие у людей. Я всегда вспоминаю при этом 30-е годы, годы правления Сталина, и позже потом, и вспомните, сколько при этом было людей в Европе, которые действительно искренне любили Россию, Советский Союз, которые считали этот строй самым справедливым, это при том, что мы знаем сейчас.

И это достигалось ведь не трансляцией программы «Время» или какого-то советского телевидения на зарубежную аудиторию, а это достигалось как раз вот такими вещами, у меня здесь есть исторические примеры.

Наша старейшая организация — Союз советских граждан — она выпускала свой информационный бюллетень, какие-то журнальчики, и до сих пор в Бельгии много почитателей и любителей. Т.е. эта работа, которая не видна сразу, но которая дает очень хороший результат и хорошие всходы.

РГ: Ну что ж, я думаю, что мы достаточно много поговорили, но недостаточно, чтобы закрыть все темы. Я думаю, что через какое-то время я снова попрошу Вас об интервью, в зависимости от того, что наши зрители захотят узнать, какие будут комментарии и отклики. Да и есть еще немало интересных вопросов, которые стоит осветить.

Еще раз, огромное спасибо за интересную беседу и до новых встреч!

СП: Спасибо Вам, Равид, и успехов вашему проекту.

Предыдущие выпуски

Автор

Arkadiy Beinenson

http://beinenson.news

Похожие статьи

Back to Top