«Избранный и язычник»

«Избранный и язычник»

Главное, Литература Комментариев к записи «Избранный и язычник» нет

Писатель Борис Егоров — о встрече со «шпионом», который оказался не шпионом

Поехал я как-то на конференцию церквей северного региона нашего Евангельского центра. В делегаты я попал не потому, что был самый достойный или самый духовный. Просто мне подвернулись подряд три заказа – две обычные печки на пять колодцев и бандура типа камина. Появились свободные деньги. И, когда пастор объявил на собрании: «Желающие могут ехать за свой счет», я пожал плечами: « А почему бы и нет? Умных людей послушать, новые места посмотреть». Сказано – сделано.

Поселили меня в одной комнате с кем–то типа волонтера. Я весьма приблизительно знал, что это слово в данном случае обозначает. А когда узнал, что сосед вдобавок – американец, то совсем развеселился – любил разнообразие.

Волонтер-американец появился вечером. Был это мужик лет сорока, очень похожий на Савелия Крамарова. Пожал он мне руку и произнес длинную фразу на английском. А у меня были небогатые познания в этом языке – со школы, одного курса универа и с торговли иностранной музыкой – все двадцатилетней давности. Но, услышав слова «гуд» и «фрэнд», я понял, что американец хочет дружиться. Я ухмыльнулся, сложил большой и указательный пальцы в кольцо и сказал: «О кей!» Волонтер засмеялся и повторил: «О кей!» Потом я еще покопался в памяти и назвал себя: «Май нэйм из Борис». Америкоз почему-то заржал: «Гуд нейм!» Себя он назвал Дэном.

После такого знакомства мы занялись каждый своим делом. Я лежал и читал свежие газеты, купленные на вокзале. А Дэн разбирал свою необъятную сумку. Краем глаза я заметил, что сосед достал что–то блестящее. Это оказался бачок — вроде здоровенного термоса. Дэн встал и двумя руками поставил этот термос на шкаф. Но, видно, что–то там уже лежало. Потому, что когда Дэн сел обратно на кровать, термос постоял, постоял – и упал. Прямо на американскую макушку. Звук был отрывистый и печальный. Дэн схватился за голову и прошипел не по-иностранному: «Штоб тебя…»

Во как! Я приподнялся на локте: «Але, Юнайтед Стейтс! Это ты от термоса на иных языках заговорил? Или оно у тебя врожденное?» Растирая макушку, Дэн проворчал: «Грешно смеяться над больными людьми». Тут я возмущенно отбросил газету и сел: «Хорош смех! Еду на христианскую конференцию, а меня, понимаешь, селят в одной комнате с агентом незнамо какой разведки! Да еще с таким бестолковым, что раскрылся в первые десять минут. А вдруг ты теперь начнешь свидетелей убирать?»

Сложил руки на груди, нахмурился и запел – приблизительно на мотив «Вихри враждебные веют над нами…» : «А если я пойду долиной смертной тени, не убоюсь я зла…» Дэн слушал меня с любопытством. Потом спросил: « Таки что, много в вашей церкви таких клоунов?» А я уперся руками в колени и стал сверлить американца взглядом.

Потом рявкнул: « Короче, Склифософский! Будем признаваться или будем отпираться?»

Но… «все проходит». И мне надоело валять дурака. Спустя некоторое время мы сидели за столом и тихо–мирно пили чай, угощая друг друга всякой дребеденью.

Дэн коротко и понятно объяснил, что он не вундеркинд , и что русский – это его родной язык. А сам он – обыкновенный одесский еврей, которых в Одессе еще осталось после того, как родители Даниила вместе с ним и его братьями–сестрами поехали за океан искать светлого будущего. Штаты должны были стать опорным пунктом, из которого новоявленные странники собирались перебраться уже на историческую родину. «Но!»- тут Даниил поднял вверх указательный палец, — «Господь не стал тревожить моих стариков – ортодоксальных иудеев. А вот мне – через мою американскую подругу – очень быстро Дух Святой дал понять, что нет Бога, кроме Господа нашего Иисуса Христа. И что надо постоянно, очень внимательно слушать Духа Святого, и тогда ты будешь успешен в делах своих и будешь поступать благоразумно. Аминь». Я согласно кивнул: «Аминь».

А Даниил закончил свой рассказ: «Мои все сейчас в Израиле, кроме одной сестры, которая вышла замуж по любви за мешок с деньгами. Странная любовь, да, Борис? Пытался я, пытался принести ей Благую Весть – тщетно. Ты знаешь, что мне сказала эта соплячка? Она мне таки сказала, что Иисус Христос – это сказки для бедных. А она, видите ли, богатая!»

Я махнул рукой: «Не судите, да не судимы будете. Так что, Даня, не морочь ты себе голову. Господь благ к любящим Его. А если твоя сестра любит мешок с деньгами – ей можно только посочувствовать. Блажен, кто не осуждает себя за то, что избирает. Господь ей судья. Не хватало еще на аркане тащить к Богу. Тут, Даня, самому бы!» — вдруг я завопил неожиданно для самого себя — «Самому бы разобраться! Как начнут мысли двоиться — хошь стой, а хошь – падай! В буквальном смысле!»

Даниил встал, взял с тумбочки флакон одеколона и попшикал из него прямо мне в нос. Я поперхнулся, вскочил и несколько раз оглушительно чихнул. «Ты! Американец! Липовый! Я тебе что, таракан?!» А Даниил поставил флакон на место и сказал: « Борис! Ты таки очень разгорячился. Вот я тебя и отвлек. Теперь я могу извиниться».

Я помолчал, глядя на Даню, потом достал платок из кармана и сморкнулся: «Да–а. Шоковая, однако, у тебя терапия. Будем иметь в виду.» И мы опять уселись за стол.
А потом… а потом я обнаружил у Дани очень редкое достоинство – даже можно сказать, талант – умение слушать собеседника. И как–то незаметно получилось, что я весь вечер рассказывал, как… дошел до такой жизни.

«Я, Даня, всегда жил неплохо, Чем бы я ни занимался по жизни – у меня всегда была в запасе возможность подзаработать по–быстрому. Наши края – холодные, отопительный сезон – полгода минимум. Поэтому к печам отношение уважительное, А к печникам – тем более.

Благодаря нашей училке по русскому и литературе – Ирочке Максимовне – я большой любитель книг. Как наркоша, уже не могу без них. Если ничего нет под руками, газеты прошлогодние буду читать. Так что информации за свою жизнь я набрался – страшное дело. Если бы я еще ее вспомнить мог тогда, когда надо… Вдобавок, как–то мне попалось высказывание одного… Спенсера: « Если знания не упорядочены, то, чем больше человек знает, тем большая путаница у него в голове». Это как раз про меня. В советские времена рядом с большими городами были свалки. Не помойки! На этих свалках можно было найти все, что угодно. Даже исправные телевизоры. Даже старинные книги. Я уже не говорю про всякий ширпотреб. Вот и у меня в голове – такая же свалка.

Но все–таки хватило у меня ума понять, что в одиночку я жить не смогу. Да и никто не сможет. Даже алкаши – и те свое сообщество образуют. А я, когда был, извините за выражение. политически близоруким, думал, что главное – не ошибиться в выборе своего сообщества. В смысле, промахнешься – все.

Душевного покоя не видать. Другое место придется искать. А ведь это не раз–два и готово. Пока в сообществе место свое найдешь, пока тебя за своего признают, и прочее и прочее – это длинная история. Так что если будешь долго выбирать–перебирать – нигде не угнездишься, и везде о тебе мнение останется, как о сопливом мальчишке, который сам толком не знает, что ему надо от жизни.

Я тоже сначала считал, что ошибался в выборе, когда не прижился ни у спортсменов, ни у так называемых творческих личностей – типа, художники, поэты–прозаики всякие. В криминальные круги сунулся – один душевный человек меня оттуда на пинках проводил. Потом уже как–то встретились – объяснил он мне свой поступок. Тебе, говорит, чтобы принять все, что у нас происходит, надо будет себе на глотку наступить, все в себе переломать. А зачем ты мне нужен будешь, весь переломанный? Психопатов и наркоманов у меня и без тебя хватает. Так что займись чем–нибудь… диетическим.

У алкашей сначала было интересно. Разнообразная это публика (как мне казалось). А когда малость разобрался – жутковато стало. Свинья живет – у нее хоть бывает, кроме жратвы, мысль появляется о продолжении рода. А тут – только одно на уме. Где взять бухло? Жить такой жизнью и страшно, и весело. С похмелья – страшно, а выпьешь — весело становится. Да и проще, легче алкашу жить, чем… неалкашу.

Я, когда покаялся и началась у меня внутри гражданская война, бои без правил с самим собой – так я не раз и не два убегал в пустыню, к алкашам своим родимым. Бесило меня двуличие окружающих. При этом я не забывал – « посмотрел бы ты, товарищ, на себя со стороны». В смысле сучков в своем глазу. Если я знал, что мысли у меня двойственные — так я этого и не скрывал. Если я ничего не делал, как надо, по Писанию – то я и молчал в тряпочку, не лез никого учить – надо делать вот так и вот эдак!

А публика… Говорить – все мастера. Начнет если – попробуй, останови. Все–то они знают, все–то они понимают. Но почему-то не уходят дальше того, что Волга впадает в Каспийское море. Дух–ховные люди… Даже удивительно – что-то вокруг башки у них сияния нет! Даня, а что это ты разулыбался? Я тебе что – анекдоты рассказываю?» Даниил успокаивающе похлопал меня по руке: «Я просто прикидываю – не пора на тебя пшикнуть успокоительным? Опять ты горячишься». Я дернул головой: « Ох уж мне эти… народные целители.

Действительно, что–то я развеселился. Давно я, Даня, никому ничего не рассказывал». «А мне, Борис, очень интересно тебя слушать. Я со многим не сталкивался в жизни, о чем ты рассказываешь. Просто ты иногда нервничаешь – и мысли начинают путаться, и для здоровья вредно. Господь к смиренным благоволит». Я улыбнулся и помотал головой: « Аминь. Ладно. Сменим тему. Слушай, Даня. А зачем тебе этот камуфляж? Ты что, не мог сразу со мной по-русски заговорить?» «Мог бы».

— Даня встал и прошелся по комнате. «Только у меня это уже в привычку вошло. У нас, Боря, как было в Советском Союзе, так и сейчас осталось – какое-то благоговейное отношение к иностранцам. А уж если он — американец, так вокруг него вообще… ореол такой, вроде он с неба спустился на собственных крылышках. Проще говоря, когда ощутил я на своей шкуре разницу – как люди относятся к местечковому еврею Даньке Шмушкевичу, и как – к американскому подданному Дэну Шмакену – вот с тех пор я и проникся великодержавным шовинизмом. Сделал морду лопатой — я гражданин Соединенных Штатов Америки. И кто дыхнет в мою сторону неправильно – будет иметь дело с моей страной. Кстати, похожее чувство у меня было, когда я был гражданином Советского Союза. По молодости лет. А когда он развалился – точнее сказать, когда его развалили – было чувство, как, наверное, у дворняжки, у которой конуру отобрали. А ты, Борис, как пережил это разделение?»

Я неопределенно покрутил головой: «Да, в принципе, и не заметил ничего. Я тогда безбожник был, лазил вечно с пьяной мордой. А сейчас мне тем более все равно. Для Господа Земля – она и есть Земля. И если любишь Отца, служишь Отцу – какая разница, как называется место, где ты живешь?»

Даниил фыркнул: «Как красиво ты говоришь!» А я сконфуженно отвернулся: « Не нравится – не слушай». Даня улыбнулся, подошел к столу и включил чайник.

Примирительным тоном сказал: «Прости меня, Борис. Просто у меня уже, как у собаки Павлова, условный рефлекс – чем больше и чем красивее человек говорит о своей вере в Бога, тем, я думаю, ее меньше есть на самом деле. К тебе это не относится. Что ты мне говорил – это все правда, я чувствую».

Я попил минералки и закрутил пробку: « Ладно. Опять же сменим тему. Слушай, тебе попадались люди, которые приходили в церковь не потому, что им нужен Бог, а потому, что им живется скучно? А в церкви и компания хорошая – плохие люди, если и попадут туда по ошибке, быстро уходят. И чувство, что ты добрыми делами занят – тоже греет». Даниил кивнул: « Я тебя понял. Я тоже над этим думал. Мне объяснили умные люди на таком примере. Зима. Ты идешь по берегу замерзшей речки. Видишь – в проруби бултыхается человек. Подбежал ты к нему – и что? Будешь ему объяснять, как надо жить, чтобы в проруби не попадать? Нет, сначала ты его вытащишь. Поможешь найти место обсушиться, обогреться.

А уж потом скажешь ему: « Отче наш, сущий на небесах. Да святится Имя Твое…» Это я к чему? Пусть люди идут в церковь! Неважна, по–моему, первая причина. В Божьем присутствии… да что я тебе объясняю, ты не хуже меня все это знаешь. А кое-что, может, и лучше. Давай лучше чай пить, да спать ложиться – час ночи уже»

Я потянулся: «Ну, давай. Завтра после конференции продолжим». « Да нет, Борис. Не получится. Я завтра с утра поеду заканчивать погрузку. Я в команде сопровождения гуманитарной помощи. Завтра колонна КАМАЗов отправляется к соседям. У них же там война настоящая. И раненых много, и голодных. Вот мы и поедем. Хоть кому-нибудь поможем».

Я молча смотрел на Даниила. Потом спросил: « А… не страшно? Зачем оно тебе вообще–то нужно?» Даня церемонно поклонился: «Здра-асте! Во-первых, Господь со мной. Чего мне бояться? А нужно, не нужно… Борис, Дух Святой ведет меня. Какие тут могут быть рассуждения». Я встал: «Тьфу! Из-за тебя у меня комплекс неполноценности развивается. Ладно. Давай спать».
……………
А утром, когда я проснулся, Дани уже не было. На столе стоял блестящий термос и лежал листок бумаги: «Брату Борису! На память тебе – хитрый термос. Половина — для еды, половина – для воды. Разберешься. Если на час поставить в холодильник, потом весь день будет сам работать, как холодильник. Только на шкаф не надо ставить – вредно для организма. Очень рад, что есть на этой земле такие братья, как ты. Будет воля Божия – встретимся. Да благословит нас всех Господь. Аминь.  Даниил».

Фото предоставлено автором

Фото предоставлено автором

Борис Егоров родился в семье советских дипломатов в 1952 году. Учился на факультете журналистики МГУ. Работал журналистом, кочегаром, бурильщиком, матросом, рабом.

С 2012 года живет в Германии без документов, не является гражданином никакой страны. В 2014 году стал победителем конкурса рождественских рассказов портала Lenta.ru

Автор книги «Исповедь раздолбая».

конкурса

Автор

Похожие статьи

Back to Top